“Смысл и сущность были не где-то вне вещей, а в них самих, во всем.” Путь Пробуждения.

[Эль]

“Смысл и сущность были не где-то вне вещей, а в них самих, во всем.”

“Роман «Сиддхартха» Германа Гессе написан в жанре романа-притчи и повествует о жизни индийского брахмана по имени Сиддхартха. А ведь этим именем был наречен и Будда. Конечно же, выбор имени автором не случаен.

Сиддхартха означает «тот, кто достиг своей цели». И герой, пройдя свой путь, в итоге достигает цели.

Размышляя над романом и обсуждая его с членами книжного клуба, я для себя нашла в нем много интересных, глубоких смыслов.

Его можно прочитать за один-два вечера, но при этом думать над ним можно одну-две недели, а то и больше. Эта книга из тех, при перечитывании которых каждый раз будут находиться новые смыслы.

В первую очередь это, конечно же, философско-религиозные размышления. Что есть Я? Зачем я живу? Каково мое место в этом мире? Что есть судьба? И есть ли она вообще?..

В поисках ответов на волнующие его вопросы молодой брахман Сиддхартха, которому благодаря его происхождению и положению в обществе (он сын Брахмана* и сам им стал) уготовано достойное благополучное будущее, однажды все бросает и уходит из родного дома.

Вместе с ним уходит и его друг детства и юности Говинда.

Сначала их путь лежит к аскетам - монахам-отшельникам, ведущим определенный образ жизни, во многом себя ограничивающим, "умерщвляющим плоть". Там Сиддхартха и Говинда учатся управлять своим телом, дыханием, предаются медитациям. Т.о. они пытаются освободиться от самости.

Научившись многому, но так и не найдя ответы на свои главные вопросы, Сиддхартха отправляется дальше. Вместе с Говиндой они идут к Готаме, Возвышенному (Будде). Они слушают его речи. И Говинда ими вдохновляется настолько, что решает остаться рядом с Готамой, избрав путь его сподвижника. Но Сиддхартха продолжает свой собственный путь, не найдя ответов даже у Просветленного.

Что же он ищет?…

[…]
”

(https://dzen.ru/a/Z0yBr1frgEjiqm8H?ysclid=mlv2a7byic689823920)

Я поместила здесь этот отрывок из рецензии (начало ее) в качестве вступления- ознакомления с тем, о чем дальше пойдет речь.

Сам роман меня сильно впечатлил и я предлагаю здесь очень значимый отрывок из него,

а, также главу «Пробуждение».

     Диалог Сиддхартха с Буддой

перед тем, как Сиддхартха решил покинуть его и идти своим путём:

“ […]  Да не прогневается на меня Возвышенный, – сказал юноша [Будде]. – Не затем, чтобы спорить, препираться из-за слов, я позволил себе так говорить с тобой. Воистину, ты прав, не во мнениях дело. Но позволь мне заметить еще одно: ни на одно мгновение я не усомнился в тебе. Ни на одно мгновение не возникало во мне сомнение в том, что ты Будда, что ты достиг той высшей цели, к какой стремятся столько тысяч брахманов к сыновей брахманов. Ты нашел спасение от смерти. Ты достиг этого собственными исканиями, собственным, тобой самим пройденным путем – размышлением, самоуглублением, познаванием, просветлением. Но не принятием какого-нибудь чужого учения.

И моя мысль, о Возвышенный, такова – никому не достичь спасения благодаря какому бы то ни было учению. Никому, о Достопочтенный, не сумеешь ты передать и высказать словами и поучениями, что испытал ты в час просветления. Многое содержит в себе учение просвещенного Будды, многих оно научит жить по правде, избегать зла. Но одного нет в этом столь ясном, столь высоком учении – в нем не раскрыта тайна того, что Возвышенный пережил сам, он один среди сотен тысяч. Вот что думалось и выяснилось мне, когда я слушал тебя. И вот причина, почему я снова пускаюсь в странствие. Не затем, чтобы искать другого, лучшего учения – такого, я знаю, нет, – а затем, чтобы порвать со всеми вообще учениями и учителями, и одному либо достигнуть своей цели, либо погибнуть. Но часто буду я вспоминать, о Возвышенный, тот день и час, когда мои очи зрели святого.

Глаза Будды смотрели в землю; тихим, совершеннейшим бесстрастием сияло его непроницаемое лицо.

– Пусть твои мысли, – медленно проговорил он, – не окажутся заблуждениями. Желаю тебе достигнуть своей цели. Но скажи мне: видал ли ты толпу моих саман, моих многочисленных братьев, прибегнувших к учению? И думаешь ли ты, чужой самана, что для них всех было бы лучше отказаться от этого учения и вернуться к мирской жизни с ее страстями?

– Далека от меня подобная мысль! – воскликнул Сиддхартха. – Пусть они все остаются верными учению, пусть достигают своей цели! Не подобает мне судить других. Только для себя, для себя одного я должен составить свое суждение, должен избрать одно, отказаться от другого. Мы, саманы, ищем избавления от Я. Если бы я стал одним из твоих учеников, о Возвышенный, то, боюсь, мое Я только с виду успокоилось бы, нашло бы только призрачное искупление, в действительности же продолжало бы жить и даже выросло еще более, ибо тогда самое учение и моя приверженность к нему, моя любовь к тебе и общность монахов стали бы моим Я.

[…]
”

“     Глава ПРОБУЖДЕНИЕ

 Покидая рощу, где пребывал Будда и где остался его друг, Сиддхартха почувствовал, что в этой же роще он оставил за собой и всю свою прежнюю жизнь, что он навсегда расстался с нею. И это ощущение так захватило его, что он ни о чем более не мог думать. Медленно продолжая свой путь, он старался разобраться в самом себе. Словно человек, нырнувший в глубокую воду, он спустился на самое дно этого ощущения, к его причинам, ибо в выяснении причин, – полагал он, – и состоит цель мышления; только путем такого выяснения ощущение становится познанием и не улетучивается, а приобретает сущность и начинает излучать тот свет, который в нем заключается.

Медленно продолжая свой путь, Сиддхартха предавался размышлениям. Прежде всего он установил, что уже перестал быть юношей, что он возмужал. Установил, что, подобно змее, сбрасывающей с себя старую кожу, освободился от того, что существовало в нем в течение всей его молодости – от желания иметь наставников и учиться у других. Последнего учителя, встреченного им на своем пути, даже его, величайшего и мудрейшего из учителей, святейшего Будду, он покинул: он должен был уйти от него, не мог принять его учения.

И, еще более замедляя свои шаги, погруженный в свои мысли, Сиддхартха спрашивал себя:

– Чему же, собственно, ты хотел научиться от учителей и из их учений, и чему именно, сколько тебя ни учили, они все-таки не сумели научить тебя?

И пришел к заключению:

– Познать Я, его смысл и сущность – вот чего я добивался. Я хотел отрешиться от этого Я, побороть его. Но не смог. Я мог только обманывать его, убегать от него, прятаться от него. Поистине, ничто в мире не занимало в такой степени мои мысли, как это мое Я, как та загадка, что я живу, что я представляю отдельное, обособленное от всех других существо, что я – Сиддхартха. И ни о чем другом в мире я не знаю так мало, как о себе – о Сиддхартхе.

Погруженный в размышления, медленно продвигающийся вперед странник остановился, пораженный этой мыслью, и тотчас же из последней выскочила новая мысль, следующая: «То, что я ничего не знаю о самом себе, что Сиддхартха остался для меня таким чуждым и неизвестным, обусловлено одной только причиной: я боялся самого себя, я убегал от самого себя. Я искал Атмана, искал Брахму, я стремился разобрать свое Я по частям, очистить его от всех оболочек, чтобы отыскать в его неизведанной глубине ядро всех этих оболочек, – Атмана, жизнь, Божественное, первооснову. Но себя-то самого я при этом потерял...»

Сиддхартха поднял глаза и оглянулся кругом. Улыбка заиграла на его лице, и все его существо пронизало такое чувство, точно он пробудился от долгого сна. Он двинулся дальше, но теперь он шел бодрым скорым шагом, как человек, знающий, что ему нужно делать.

– О, – думал он, вздохнув с облегчением, – теперь я не дам больше Сиддхартхе ускользать от меня. Не стану больше посвящать все свои мысли и жизнь Атману и страданию мира. Не стану больше умерщвлять и разрушать себя, чтобы найти за развалинами какую-то тайну. Ни Йогаведа, ни Ат-харваведа или какое-либо другое учение не будет больше руководить мною. К самому себе я поступлю в учение, у самого себя я буду изучать тайну, именуемую Сиддхартхой.

Он стал оглядываться кругом, словно в первый раз увидел мир. Как прекрасен был этот мир, как разнообразен, как странен и загадочен был мир! Пестрели синие, желтые, зеленые краски, текли небо и река, поднимались лес и горы, – все было так прекрасно, загадочно и волшебно, а посреди всего этого великолепия – он, Сиддхартха, пробуждающийся, на пути к самому себе. И все это – все это желтое и голубое, лес и река – впервые лишь входило в Сиддхартху через глаза, – все это не было больше чарами Мара или покрывалом Майи, не было больше бессмысленной и случайной множественностью мира явлений, столь презренной в глазах глубоко мыслящего брахмана, который пренебрегает множественностью и ищет единства. Синее было синим, река была рекой, и хотя и в голубом, и в реке, и в Сиддхартхе пребывало в скрытом виде единое и божественное, но ведь в том именно и заключалось свойство и смысл божественного, чтобы здесь быть желтым или синим, там – небом или лесом, а тут Сиддхартхой. Смысл и сущность были не где-то вне вещей, а в них самих, во всем.

– До чего я был глух и туп! – думал Сиддхартха, быстро идя вперед. – Если кто-нибудь, читая рукопись, хочет доискаться ее смысла, то не станет же он презирать знаки и буквы и называть их обманом, случайностью, ничего не стоящей оболочкой. Нет, он будет разбирать и изучать их с любовью, букву за буквой. Я же, желавший прочесть книгу моего собственного существа, я ради какого-то заранее предположенного смысла смотрел с пренебрежением на знаки и буквы; я называл мир явлений призрачным, называл свой глаза, свой язык – случайными, лишенными всякой ценности явлениями. Нет, теперь всему этому конец! Я проснулся. Я в самом деле проснулся. Я как будто сегодня только родился.

Но дойдя до этого пункта в своих размышлениях, Сиддхартха внезапно остановился, словно увидел под ногами змею.

Ибо внезапно ему стало ясно еще одно: раз он действительно как бы проснулся или родился вновь, то должен начинать жизнь сызнова, начинать ее с самого начала. Когда в это самое утро он покидал рощу Джетавану, рощу Возвышенного, уже наполовину проснувшийся, уже по пути к самому себе, то у него было намерение – и оно казалось ему таким естественным, само собой понятным – вернуться на родину к своему отцу. Но теперь, в ту самую минуту, когда он остановился, словно увидав на дороге змею, в нем проснулось и сознание: «Да ведь я уже не тот, чем был. Я уже не аскет, не жрец, не брахман. Что же я стану делать дома, у отца? Изучать священные книги? Приносить жертвы? Упражняться в самоуглублении? Да ведь с этим всем уже покончено, всего этого уже не будет на моем пути».

Словно окаменев, стоял Сиддхартха на одном месте. На миг сердце его остановилось; он почувствовал, как оно, словно маленькая птичка или зверек, похолодело и сжалось в груди, при мысли о том, до чего он одинок. В течение многих лет он жил без родины и не чувствовал этого. Теперь он почувствовал. Все mb. время, как бы он ни отрешался от самого себя, он оставался сыном своего отца, оставался брахманом, человеком высокого звания, ученым. Теперь же он был только Сиддхартхой, правда, проснувшимся, но ничем более. Он глубоко перевел дух и вздрогнул от холода. Никто не был так одинок, как он. Всякий человек благородного звания, всякий ремесленник принадлежал к своему сословию, находил у таких же, как он, благородных или ремесленников, убежище, делил их жизнь, говорил их языком. Не было такого брахмана, который бы не причислял себя к брахманам, не жил в их обществе, – не было такого аскета, который не нашел бы прибежища в среде саман. Даже наиболее уединившийся от людей лесной отшельник не бывает совершенно одинок; и он имеет общение с подобными ему, и он принадлежит к известному классу, заменяющему ему родину. Говинда стал мо нахом, и тысячи монахов стали его братьями; они носили такое же, как он, платье; имели такую же, как он, веру; говорили таким же, как он, языком. Но он, Сиддхартха, кому он близок? Чью жизнь будет он разделять? С кем у него общий язык?

Из этого мгновения, когда окружающий мир как бы растаял и отошел от него, когда он стоял одинокий, как звезда на небе, – из этого мига душевного холода и упадка духа Сиддхартха вынырнул с резче выраженным, чем раньше, крепче сжавшимся Я. Это был последний – он чувствовал это – трепет пробуждения, последняя судорога рождения. Вслед за этим он снова двинулся в путь и зашагал быстро и нетерпеливо – но не домой, не к отцу, не к старой жизни.

[…]

”

 Герман Гессе, роман- притча “Сиддхартха”

[Эль]

Продолжение диалога друзей. Говинда отвечает Сиддхартху на его слова о медитации:

“ Говинда:
      -- Ты говоришь так, друг, хотя и ты знаешь, что Сиддхартха не погонщик волов, а самана не пьяница. Правда тому, кто пьет, удается одурманить себя, он находит временное освобождение и покой, но ведь его самообман проходит, и он убеждается, что все осталось по-старому; он не стал мудрее, не приобрел познаний, не поднялся на высшую ступень.
      Но Сиддхартха заметил на это с улыбкой:
      -- Не знаю, я никогда не напивался, но что я , Сиддхартха, в своих упражнениях и самопогружениях нахожу лишь временное усыпление и так же далек еще от мудрости, от искупления, как ребенок в чреве матери, это-то я знаю, о Говинда, это-то я хорошо знаю...
      И в другой раз, когда оба они вышли из лесу, чтоб попросить в деревне для своих братьев и учителей немного пищи, Сиддхартха снова заговорил о том же;
      -- Ну, что же, Говинда, как по-твоему -- мы на верном пути? Ближе ли мы стали к познанию и искуплению? Не вертимся ли мы, в сущности, в круге -- мы, рассчитывавшие вырваться из круговорота?

[…] И сказал Сиддхартха: -- Сколько по-твоему лет старейшему самане, нашему до стопочтенному учителю? Ответил Говинда:
      -- Лет шестьдесят, верно, будет ему. А
      Сиддхартха на это;
      -- Шестьдесят лет прожил он на свете, а Нирваны не достиг. Он проживет и семьдесят, и восемьдесят. И мы с тобой проживем столько же, будем подвигаться, будем поститься и размышлять, а Нирваны все-таки не достигнем,-- ни он, ни мы. О Говинда, сдается мне, из всех саман, существующих в мире, быть может, ни один не достигнет Нирваны. Мы тешим себя надеждами, мы приобретаем знания и умения, которыми сами себя дурачим. Но того, что одно только и является существенным,-- настоящего пути мы не находим.

… 
      -- Скоро, о Говинда, друг твой оставит стезю саман, по которой так долго шел вместе с тобой, Я томлюсь жаждой, о Говинда, а на этом долгом пути, пройденном вместе с саманами, я ни капли не утолил этой жажды. Все время я жаждал познания, все время меня осаждали вопросы. Год за годом расспрашивал я брахманов, вопрошал священные Веды, обращался к благочестивым саманам -- год за годом... Быть может, о Говинда, было столько же умно и целесообразно и обращаться с такими вопросами к птице-носорогу или к шимпанзе. Сколько времени я потратил и все еще трачу на учение, а пришел лишь к тому выводу, что ничему нельзя научиться. Мне кажется, на самом деле нет ничего такого, что мы называем "учением": есть только, о друг мой, знание, и оно везде, оно -- Атман, оно во мне и в тебе, и в каждом существе. И у меня является мысль, что этому знанию ничто так не враждебно, как желание знать, как учение …

 …

”

[Эль]

 Последние рассуждения Сиддхартха о медитации - погружении чрезвычайно важны.

И, кстати, в разных изданиях в этом абзаце используются разные слова:

у меня в печатной книге стоит «медитация», а в электронном тексте, откуда копирую— “погружение”.

И, здесь, я с изумлением увидела, насколько проницательна интуиция писателя.

Как и всякий талант, Герман Гессе, вложил в уста своего героя мысли и рассуждения имеющие многоуровневые пласты смысла, подчас содержащие неожиданные и парадоксальные прозрения.

Не думаю, что писатель знал об исследованиях учёных, да и в то время таких исследований не было,

но теперь научно  подтверждено, что в процессе медитации  и при приеме алкоголя в мозге  выделяются одни и те же химические и гормональные вещества,  дающие похожий эффект в таких, казалось бы различных процессах, как выпивка и медитация.

Скажем, такое вещество, как  гормон GABA (Гамма-аминомасляная кислота), который отвечает за «торможение» нервной системы. Это ингибирующий нейромедиатор присутствует в обоих процессах.

Исследование Бостонского университета показало, что 60 минут медитации достаточно, чтобы повысить уровень гормона GABA в организме почти на 30%. 

При приеме же алкоголя:

“Характерные субъективные эффекты после приема алкоголя включают в себя состояние эйфории, рассторможенности , ослабление выраженности чувства тревоги,  успокоение и сонливость. Эти эффекты проявляются в результате действия различных нейротрансмиттеров , включая гамма - аминомаслянную кислоту ( GABA)… и др. ”

“GABA подвержен действию алкоголя. Этот медиатор, как известно, считается основным медиатором торможения, аалкоголь обычно усиливает этот эффект (GABAэффекты) ...”

После этой информации, вернувшись к отрывку ниже и перечитав рассуждения Сиддхартха о медитации,

уже с новой глубиной постигаешь его смыслы …

- - - 

Кстати, я из нескольких независимых источников узнала об этих научных данных

  и в одном из духовных исследований, где упоминалась эта информация, автор другими словами, но по сути излагал те же мысли, что и герой романа Германа Гессе.

Еще раз убеждаюсь в том, что гениальность  и талант творческих личностей позволяет им видеть и проницать  гораздо более глубокие истины, чем свойственно это многим гуру и учителям .. 

 …

[Эль]

• Сначала их путь [друзей:  Сиддхартха и Говинды] лежит к аскетам - монахам-отшельникам, ведущим определенный образ жизни, во многом себя ограничивающим, "умерщвляющим плоть". Там Сиддхартха и Говинда учатся управлять своим телом, дыханием, предаются медитациям. Т.о. они пытаются освободиться от самости.

• Научившись многому, но так и не найдя ответы на свои главные вопросы, Сиддхартха отправляется дальше …

Отчего же отверг Сиддхартха путь аскетизма— «умерщвления плоти», отказа от чувственных ощущений во имя освобождения от самости.

Ведь с такой страстью он вступил на этот путь:

“ Одна цель стояла перед Сиддхартхой, одна-единственная: опустошитъся, избыть все – жажду, желания, грезы, радости и страданье. Отмереть от самого себя, лишиться своего «я», с опустошенным сердцем обрести покой, освободив мысль от самости, распахнуться навстречу чуду – такова была его цель. Когда «я» будет полностью побеждено и умрет, когда умолкнут в сердце всякая страсть и всякое влечение, тогда непременно проснется самое последнее, самое сокровенное в его существе, уже не-«я», великая тайна.”

“… Многому научился Сиддхартха у саман [отшельников -  аскетов], много путей узнал он, чтобы уйти от Я. Он научился отрешаться от своего "Я" путем страдания, добровольным претерпеванием боли, голода, жажды, усталости. Он достигал самоотрешения и путем размышления, удалением из своего ума всяких представлений. Этими и другими путями он научился достигать же лаемого -- тысячи раз он покидал свое "Я", часами и днями пребывал в "Не -- Я". Но хотя этими путями он уходил далеко от "Я", конец каждого пути неизменно подводил его обратно к "Я".
Хотя бы Сиддхартха тысячу раз ускользал от "Я", пре бывал в "Ничто", пребывал в животном, или камне,-- неминуемым  было возвращение, неизбежно наступал час, когда он снова находил самого себя,-- при свете ли солнца, в сиянии ли месяца, в тени или под дождем -- снова становился Я и Сиддхартхой и снова испытывал муки вынужденного кружения в круговороте.…”

И, стал делиться Саддхартха с другом своими мыслями и сомнениями:

“ 
      -- Как ты полагаешь, Говинда,-- спросил однажды Сиддхартха, когда они шли побираться,-- как ты полагаешь, подвинулись мы вперед? Достигли мы какой-нибудь из наших целей?
      На что Говинда ответил:
      -- Мы учились и продолжаем свое учение. Ты, Сиддхартха, станешь великим саманой. Ты быстро усвоил все упражнения - старые саманы часто восторгались тобой. Ты со временем станешь святым, о Сиддхартха!
      Но Сиддхартха заметил на это:
      -- Я смотрю на дело иначе, друг мой. Всему, чему я доныне научился у саман, я мог бы научиться скорее и более простым путем. В любой харчевне квартала, населенного публичными женщинами, среди извозчиков и игроков в кости, я мог бы, о друг мой Говинда, научиться тому же.

[…] 

И Сиддхартха тихо, словно говоря с самим собой, ответил:
      Что есть погружение? Что означает оставление своего тела? Какой смысл имеет пост или задерживание дыхания? Все это -- бегство от "Я", все это лишь кратковременное убегание от мук своего бытия, кратковременное самоусыпление, дабы не чувствовать страдания и бессмысленности жизни. Но то же временное освобождение, ту же кратковременную бесчувственность погонщик волов находит на постоялом дворе, когда выпьет несколько чашек рисового вина или перебродившего кокосового молока. Тогда он перестает чувствовать свое Я, перестает чувствовать страдание жизни; на короткое время ему удается одурманить себя. В своей чаше с рисовым вином, над которой он задремал, он находит то же самое, что находят Сиддхартха и Говинда, когда путей продолжительных упражнений выходят из своей телесной оболочки и пребывают в Не-Я.
Вот как обстоит дело, о Говинда.
…

”